Тайна фотографии из прошлого века. «С «лейкой» и с блокнотом, а то и с пулемётом сквозь огонь и стужу мы прошли…»

начало > 9 ноября

Об этом поэтическом шедевре времен Великой Отечественной войны лучше сказать не могу, чем это сделал литературный критик Л. Лазарев в предисловии к симоновскому десятитомнику собрания сочинений 1979 года: «История трудной любви, которая стала содержанием цикла лирических стихов «С тобой и без тебя?», потому нашла такой горячий отклик у читателя, что «третьим» стоявшим между героями был не «он» и не «она», а война. В житейской ситуации, когда он бросил или она разлюбила, ушел к другой или она поменяла на другого, кто-то неизбежно обречен на сердечные муки и боль. И все-таки это не то, что война-«разлучница», которая приносила в дом непоправимую беду и безутешное горе: жена становилась вдовой, а дети — сиротами. Вовсе не каждого подстерегает в жизни сердечная драма, а война-«разлучница» не обошла никого. Тема камерная, интимная приобретала у Симонова гражданское звучание. Это подтверждается удивительной судьбой стихотворения «Жди меня» — сугубо личное послание, даже не предназначенное автором для печати, стало произведением для газетной полосы, для боевой листовки, а позже приобрело всемирную известность как символ женской верности в годы войны». Золотые слова и вовремя сказанные!0f7d1cce94c4ce1ca7986c5d3eb84cc6

Работал в режиме сверхчеловеческого напряжения…

Константин Михайлович Симонов к маю 1945 года получил широкую известность и популярность не только в Советском Союзе, но и за его пределами. До начала Великой Отечественной он сумел качественно и высокопрофессионально «отметиться» во время известных событий на Халхин-Голе (в Монголии). С самого начала Великой Отечественной, а точнее — 24 июня 1941 года — двадцатишестилетний Симонов был призван из запаса и с предписанием политуправления Красной Армии направлен для работы в газете «Боевое знамя» 3‑й армии в район Гродно. Но, как отмечал Симонов в своей автобиографии, в связи со сложившейся на фронте обстановкой до места назначения не добрался и был «переназначен» в редакцию газеты Западного фронта «Красноармейская правда» (которая уже в послевоенные годы стала газетой КБВО «Во славу Родины», где вашему покорному слуге, уважаемый читатель, пришлось «вкалывать» многие годы в качестве корреспондента: вот какое интересное совпадение! И при мыслях об этом меня обуревает особая гордость!). Работал, вернее — воевал Симонов там до 20 июля 1941‑го. Одновременно как внештатный военный корреспондент посылал свои статьи, очерки, репортажи в «Известия». С июля 1941-го был переведен военным корреспондентом в «Красную звезду», где также в условиях сверхчеловеческого напряжения сил выполнял боевые задачи до осени 1946‑го. По долгу службы в разное время находился на следующих фронтах: Западном, Закавказском, Северокавказском, Карельском, Брянском, Сталинградском, Центральном… Затем — 1-й и 2-й Украинские, Ленинградский, 1-й Белорусский, 2-й и 3-й Украинские в период их наступательных боев от Ясс до Бухареста, потом в Болгарии, Румынии и Югославии, освещал «работу» югославских партизан в Южной Сербии. После освобождения Белграда — полет в Италию на авиационную базу в Бари. Победный 1945-й: 4-й Украинский фронт, Закарпатская Украина, Южная Польша, Словакия, участие в боях Чехословацкого корпуса… Конец апреля 1945‑го: 1-й Украинский фронт, встреча с американцами в Торгау. Последние дни боев за Берлин — в частях 1-го Украинского и 1-го Белорусского фронтов. Присутствовал при капитуляции фашистской Германии в Карлсхорсте. 10 мая был уже в Праге…

Задумайтесь, читатели: как мог человек без специальной физподготовки и тренировки в обстановке тяжелейшей войны, при внезапно меняющейся обстановке на фронтах, которые растянулись на тысячи километров… выдержать столь высокое напряжение в творческой работе, крутиться как белка в колесе?! Вот перечень его боевых командировок и всего написанного только за 1943 год (цитирую эти данные из самой подробной автобиографии Константина Симонова): «Январь — февраль — март — Северокавказский и Южный фронты; апрель — Южный фронт; май — июнь — отпуск, полученный от редакции «Красной звезды» для написания «Дней и ночей». Жил эти месяцы в Алма-Ате и вчерне написал почти всю книгу. Июль — Курская дуга; август — октябрь — несколько поездок в армии Центрального фронта… Декабрь 1943‑го — корреспондент «Красной звезды» на Харьковском процессе над фашистами — организаторами массовых расстрелов населения… Большая часть моих корреспонденций, печатавшихся в годы войны в «Красной звезде», «Правде», «Известиях», составила четыре книги «От Черного до Баренцева моря», книги «Югославская тетрадь» и «Письма из Чехословакии», многое осталось только в газетах. В годы войны я написал пьесы «Русские люди», «Жди меня», «Так и будет», повесть «Дни и ночи», две книги стихов — «С тобой и без тебя», «Война», а сразу после войны — пьесу «Под каштанами Праги»…

Представьте себе, что такой объем человек выполнил без компьютера, мобильного телефона, диктофона…

И вот такой специальный военный корреспондент отсутствует при фотосъемке у поверженного рейхстага 5 и 7 мая 1945 года! Я просто кричу: «Почему?!» Ведь ежели логически рассуждать, то он просто обязан был быть в столь неповторимые мгновения истории у наконец-то затихшего навеки фашистского парламента! Тем более что Берлин в те майские дни не имел права покидать ни при каких форс-мажорных обстоятельствах, зная, что обязан был присутствовать при подписании акта о капитуляции фашистской Германии 8 мая в Карлсхорсте. Может быть, Жуков, всем тогда «заправлявший», в Берлине мог дать Симонову какое-нибудь ответственнейшее спецзадание по подготовке освещения церемонии подписания Акта о безоговорочной капитуляции фашистской Германии? Либо «психанул» на журналиста за какую-нибудь не очень звонкую и героическую «статейку» в центральной советской прессе о его славном 1‑м Белорусском, осуществлявшем Берлинскую операцию? Но почему тогда Жуков уже после войны дал именно Симонову самое правдивое и откровенное интервью «об ошибках Сталина», о наших поражениях и наших победах на фронтах Великой Отечественной?

Военные корреспонденты (слева направо): Пётр Лидов, Михаил Калашников, Константин Симонов, Виктор Темин, Григорий Княшко, Алексей Сурков и Александр Капланский

Военные корреспонденты (слева направо): Пётр Лидов, Михаил Калашников, Константин Симонов, Виктор Темин, Григорий Княшко, Алексей Сурков и Александр Капланский

Может быть, некоторыми публикациями зa подписью Симонова недоволен был сам Верховный? Но как тогда объяснить нам тот красноречивый факт, что уже после войны Симонов возглавлял журнал «Новый мир», «Литературную газету»?

Словом, давайте, уважаемые читатели, вместе попробуем разобраться в столь таинственной загадке. Тем более что Константин Михайлович написал свое главное литературное произведение — трилогию «Живые и мертвые» на основе реальных фронтовых событий, пережитых именно на нашей, белорусской земле! Но лично я должен со всей ответственностью заявить, что какая-то мистическая «черная тень» недоверия, черной зависти, даже неприязни, нелюбви к К. М. Симонову со стороны и тогдашних властей, и некоторых завистливых коллег по перу… то и дело мелькала, нависала над ним.

Тысячекратно прав был Роберт Рождественский, написавший в своем знаменитом «Реквиеме» такие обжигающие душу строки:

Вспомним всех поименно,

Горем вспомним своим…

Это нужно — не мертвым!

Это надо живым!

Следуя этому призыву, своим очерком «хочу сиять заставить заново» величественные, славные имена и Константина Михайловича Симонова, и многих его фронтовых коллег по журналистско-писательскому, корреспондентско-репортерскому ремеслу.

Композиция этих заметок сама по себе «закручивается» так, что для дальнейшего моего повествования здесь нужен полный текст стихотворения «Корреспондентская застольная» из самого надежного первоисточника — из первой книги десятитомника К. М. Симонова 1979 года.

Корреспондентская застольная

От Москвы до Бреста

Нет такого места,

Где бы не скитались мы в пыли,

С «лейкой» и с блокнотом,

А то и с пулеметом

Сквозь огонь и стужу мы прошли.

Без глотка, товарищ,

Песню не заваришь,

Так давай по маленькой хлебнем!

Выпьем за писавших,

Выпьем за снимавших,

Выпьем за шагавших под огнем.

Есть, чтоб выпить, повод —

За военный провод,

За У‑2, за «эмку», за успех…

Как пешком шагали,

Как плечом толкали,

Как мы поспевали раньше всех.

От ветров и водки

Хрипли наши глотки,

Но мы скажем тем, кто упрекнет:

— С наше покочуйте,

С наше поночуйте,

С наше повоюйте хоть бы год.

Там, где мы бывали,

Нам танков не давали,

Репортер погибнет — не беда.

Но на «эмке» драной

И с одним наганом

Мы первыми въезжали в города.

Помянуть нам впору

Мертвых репортеров.

Стал могилой Киев им и Крым.

Хоть они порою

Были и герои,

Не поставят памятника им.

Так выпьем за победу,

За свою газету,

А не доживем, мой дорогой,

Кто-нибудь услышит,

Снимет и напишет,

Кто-нибудь помянет нас с тобой.

Припев:

Жив ты или помер —

Главное, чтоб в номер

Материал успел ты передать.

И чтоб, между прочим,

Был фитиль всем прочим,

А на остальное — наплевать!

1943 год

Практически по горячим следам этого озорного стиха Матвей Блантер сочинил соответствующую, как бы сейчас сказали — «прикольную», танцевальную музыку — почти классический фокстрот, что официально считался тогда «тлетворным влиянием Запада». У этого «шлягера» сразу же появился в советской печати «псевдоним»: «Песенка военных корреспондентов». (Тут только одно насмешливое слово «песенка» уже относит симоновско-блантеровский «хит» в разряд пошленьких и низкопробных!). То есть весь тогдашний партийный агитпроп полагал, что Симонов сочинил свою «застольную» не как серьезное вокально-музыкальное произведение, готовое сразу же «победным маршем» пойти на эстраду, в газеты, на радио, а наверняка предполагал, что после победы она сгодится лишь для ресторанного исполнения, дружеских офицерских посиделок… Но «Застольная» сразу стала настоящим шлягером!..

Из окопов и штабных блиндажей она освежающим вихрем пошла «гулять» по войне! Где-то читал, что даже популярнейший тогда американский джазист Гленн Миллер «переложил» ее на зажигающий ритм джайва и рок-н‑ролла. А продолжающий тогда «раскручиваться» на песенно-музыкально-кинематографической ниве Леонид Осипович Утесов (первый наш джазмен!) сразу же включил ее в свой репертуар, с удовольствием исполнял «по заявкам» во время концертных выездов на фронт.tmphbq_kh-aleksej-kirillovich-simonov-2

«Утесов приделал моей «Застольной» колеса», — с юмором нередко писал и рассказывал тогда Симонов.

Так вот, у этого фронтового «хита» в мгновение ока появились отряды чрезмерно бдительных и очень сердитых вездесущих цензоров, надзирателей за девственной чистотой советского песенно-эстрадного искусства. А со временем и такие же очень настырные, невежественно-хамские литературные критики, литературоведы…

Дескать, Симонов воспевает пьянство на фронте (ха-ха!), приписал военным корреспондентам то «геройство», что они шли, «бегали», «шастали» впереди наступающих боевых частей, «первыми врывались в города», «требовали себе танки» и т. д. и т. п. Поэтому и на сегодняшний день «Застольная» появляется и в Интернете, и в «шоу-бизнесе», в заметно «отретушированном» виде. К примеру, у Симонова написанное «с «лейкой» и с блокнотом» исправлено на «с лейкой и блокнотом». Далее идут более серьезные «поправки» — уже, скорее всего, по ведомству Главлита СССР: «Без глотка, товарищ, песню не заваришь» переделано на «без ста грамм, товарищ». Несмотря на то, что выражение «без ста грамм» — это вопиюще неграмотно, нелитературно. Правильно надо говорить и писать «без ста граммов». Потом, со временем, «есть, чтоб выпить, повод» было исправлено на «выпить есть нам повод». А в чем тут,собственно, разница? Но изощренная цензорская «мысля» и здесь находит повод «прищучить» незаурядного писателя и поэта: если выбросить местоимении «нам», строка превращается в какое-то  безличностное и не очень-то крамольное намерение то ли автора, то ли его охочих к выпивке (на фронте!) сотоварищей… Основательно «перелопачено», обновлено шестистрочие, начинающееся словами «там, где мы бывали». Вместо слов Симонова «репортер погибнет — не беда» вмонтировано «но мы не терялись никогда». Строку «но на «эмке» драной» (чисто фронтовое название автомобиля «М‑1» Горьковского автозавода) перелицовывают на более патриотическое «на пикапе драном». «Пикап» представлял из себя на самом деле импортную машину для передвижения по дорогам войны среднего и высшего комсостава, для перевозки грузов до 0,5 тонны.

Хочется рассказать о трудной судьбе К. М. Симонова лично мною много раз пережитое и передуманное. Ну, скажите, можно ли пройти молча мимо того, как в России и Беларуси отмечался столетний юбилей литератора-фронтовика в 2015 году? Но много ли об этом написали белорусские газеты, сообщило и показало наше национальное радио и телевидение? Мне лично ничего особенного «в этом разрезе» не запомнилось.

В Российской Федерации отдельные СМИ, как мне показалось, потрудились старательнее, объемнее и глубже. Заметно отметились «Правда», «Литературная газета», «Красная звезда», выступив дружным голосистым «трио». Еще бы! В первой Константин Михайлович прослыл многолетним автором, на ее страницах было впервые напечатано, культовое «Жди меня», нашли свое место очерки из Сталинграда. В «ЛГ» Симонов был главредом, в «Красной звезде» почти всю войну пробыл фронтовым спецкором…

Среди других российских публикаций «зацепил глазом» статью некоего архивного всезнайку В. Огрызко под заголовком «Дневниковая передышка» с весьма интригующим подзаголовком «Брежнев считал, что Симонов заводит литературу в какие-то дебри». Тоже нашел критика! Читать такое просто гадко. За написанные «литературными неграми» труды незабвенный Леонид Ильич отхватил Ленинскую премию и ни разу не покраснел, не смутился…

По каналу «Культура» показали агитпроповскую двухсерийку «Жестокое зрение». И вновь здесь мутной струей полилась чушь о том, что-де некоторые факты биографии Симонова были засекречены. Но именно какие, кто именно пакостил, в каких годах, в каком масштабе? Обо всем этом — ни слова. Даже самого Симонова обвинили в том, что утаил милок от страны, от народа, от партии то, что его отец был — страшно подумать — царским офицером. Да таких в Красной Армии были сотни, тысячи! Образцово служили Родине, геройски дрались за советскую власть. А один из «консультантов» этого фильма спросил аудиторию: «А знаете ли вы, что Валентина Серова на кремлевских банкетах сидела по правую руку от Сталина? В то время, когда факты говорят о том, что такая честь всегда представлялась Молотову. Брехали вовсю, плюясь ядовитой слюной, авторы телеутки и о том, что Симонов нелестно отзывался в свое время о романе Пастернака «Доктор Живаго»…

Во времена Сталина все эти эстетствующие пролеткультовские шавки, поджав хвосты, боялись обливать грязью всенародного любимца. Но, дождавшись его кончины, они разинули вовсю свои злобные пасти, самозабвенно «долбая» лучших представителей советской творческой интеллигенции, в том числе и Симонова. Черная тень этого воинствующего антигуманизма, в том числе и на государственном уровне, коснулась даже процесса похорон Константина Михайловича. Вот как описывает этот омерзительный факт в своих дневниковых заметках московский публицист и писатель, блистательный интеллектуал и полемист, участник Сталинградской битвы В. С. Бушин:

«29 августа 1979, Малеевка.

В половине седьмого по «Голосу Америки» услышал о смерти Симонова. Для моего поколения это имя — не пустой звук. Отчетливо помню, как летом 1941 года, прочитав в «Правде» его очерк о храбром и умело бившем врага лейтенанте-артиллеристе, я, еще допризывник, захотел воевать именно артиллеристом. И стихи его военных лет едва ли не все знал наизусть. Да и потом после войны — тоже… В связи с его 60‑летием напечатал в «Учительской газете» статью о нем, но т. к. редакция исключила какие-то соображения критического свойства, подписал статью псевдонимом.

31 августа, пятница. Нагатино.

Только что приехал к маме с похорон Симонова. Зал ЦДЛ был полон. А мимо гроба, поставленного на сцене, мимо сцены шел народ. Очередь была, видимо, с Кудринской площади, а может быть, и дальше, не знаю, потому что сам влился в очередь метров за двести от ЦДЛ. А там уже прошел в комнату президиума, где было полным-полно.

В 12.45 началась панихида. Выступали Алексей Сурков («Ты помнишь, Алёша…»), Борис Полевой, акад. Евг. Фёдоров, какой-то замминистра культуры Иванов, Кант (ГДР), Юрий Бондарев, Ермаш (Госкино) и кто-то еще — не вспомню, хотя прошло всего два часа.

Самую длинную речь произнес Ермаш, самую неряшливую — Полевой, самую пафосную — Сурков, самую умную — Кант, самую человечную — Бондарев… Мог бы поднять задницу, допустим, и Гришин. И хотя никому от этого не стало бы легче, но все же… Однако сегодня пятница, уикенд, поди, укатил на дачу. Не говорю уж о ком-нибудь из ЦК или из правительства.

Общее впечатление от речей серое. А ведь существует же культура надгробного слова тоже. Но народа было много. И много цветов. Гроб утопал в розах, у изголовья стояли в банках с водой гладиолусы. Я оказался в почетном карауле с левой стороны гроба (если смотреть в зал), у изголовья, рядом, в паре, с Даниным. А во время панихиды стоял опять у изголовья рядом с Оскаром Кургановым и Сергеем Баруздиным. Когда гроб выносили, Анатолий Загорный и еще кто-то несли впереди большой поясной портрет покойного. А следом — десятка три венков, и они такие, что их несли по два солдата. И все-таки, и все-таки, и все-таки, что бы ни говорили о нем помнящие его речь о «борьбе против космополитизма» в 1949 году, — все-таки, все-таки была война, и он был ее честным летописцем и солдатом».

Да, как и у всякого неординарного, талантливого и необычайно плодовитого человека-творца, у Константина Михайловича на его жизненном пути было немало недоброжелателей, завистников, явных и скрытых врагов. Еще бы! Только шесть его Сталинских премий у многих (в том числе и среди редакторов солидных изданий, членов СП СССР) вызывали чувство нервного раздражения, зависти и ревности.

Улице К. М. Симонова в Минске — быть!

А как же мы, белорусы, отметили симоновский столетний юбилей в ноябре 2015 года? По-моему, ежели говорить по большому счету, никак. Ничего особенного, яркого ни по радио, ни по БТ, ни в газетах я не припоминаю. Ежели ошибаюсь (в силу определенных обстоятельств возраста) — пусть меня поправят более компетентные товарищи из числа читателей. Я полагаю, сегодняшняя Республика Беларусь недодает К. М. Симонову чего-то важного, памятного… Запоминающегося на многие годы и десятилетия. Мы словно забыли, что свой главный роман о Великой Отечественной войне Симонов написал на основе событий, происшедших на нашей политой кровью земле, что прах бесстрашного фронтового военкора-репортера, маститого писателя развеян над нашим Буйничским полем под Могилевом. Но многие ли школьники, студенты, солдаты и сержанты нашей армии и милиции, даже выпускники вузов бывали там?..

В конце прошлого лета мне посчастливилось поправлять свое здоровье в скромном санатории «Сосны», что в нескольких километрах от Могилева. Спасибо персоналу учреждения: обслуживание, обилие всевозможных процедур, приличное питание, танцы, концерты чуть ли не каждый вечер… И экскурсии по историческим местам здешней благодатной земли были организованы, что называется, на все вкусы и запросы приезжего «контингента». Вот только недалеко от санатория расположенное Буйничское поле среди этих «услуг» — не значилось. Очень жаль! Я бы, к примеру, с превеликим удовольствием поехал туда (да и других сагитировал бы!) прикоснуться к мемориальному камню с характерным симоновским факсимиле на нем, помолился бы в этом священном месте…

Если не ошибаюсь, в Москве нет памятника Симонову. Сомневаюсь я и в том, что в Москве есть улица или проспект Симонова. В Минске такой улицы тоже нет… Что, для этого нужны миллионы иностранных инвестиций в валюте?! Эту несправедливость следовало бы исправить.

Александр Ольховой, ветеран Вооруженных Сил, бывший сотрудник газеты КБВО «Во славу Родины»

421 views

Обсуждение закрыто.