Эхо мараварского боя


«Асадабадские егеря» — так душманы называли разведчиков 334‑го отдельного отряда специального назначения, сформированного на белорусской земле. В этих словах заключалось многое, но прежде всего — уважение к их мужеству и храбрости. Они пришли на афганскую землю в марте 1985 года. Дислоцировались на берегу перекатывающейся по камням реки Кунар в Асадабаде — гиблом месте на границе с Пакистаном. Согласно легенде прикрытия, в период нахождения в Афганистане 334‑й ооСпН именовался 5‑м отдельным мотострелковым батальоном, и на всех штабных картах в районе Асадабада стоял треугольный флажок с надписью «5 омсб».

Это была, пожалуй, самая мобильная и боеспособная единица на той войне. За три года нахождения отряда «за речкой» разведчики совершили более 250 боевых выходов. Борьба с караванами, рейды, засады наполняли их суровые будни. За три года было уничтожено и захвачено в плен около 3.000 моджахедов, более 20 главарей крупных вооруженных отрядов оппозиции… Бойцы отряда разгромили практически все крупные укрепрайоны, склады с оружием и перевалочные базы на территории провинции Кунар.

Когда начался вывод советских войск из Афганистана, за мужество и отчаянную смелость «асадабадским егерям» предоставили право первыми возвратиться на Родину. В мае 1988 года разведчики покинули эту многострадальную землю. Но 105 их товарищей не вернулись с той войны. Они навсегда остались молодыми, полными сил, надежд. Ушли в вечность недожив, недолюбив, не выйдя из своего последнего боя. Он у каждого был свой. Однако апрельская схватка с моджахедами их первой афганской весны до сих пор саднит кровоточащей раной в сердцах выживших. Жестокая схватка на дне ущелья с клокочущим названием Маравар… В тот роковой день погиб 31 разведчик… 31…

Недавно в Марьиной Горке вспоминали погибших…

* * *

…21 апреля 1985 года. Это была первая самостоятельная «война» отряда. Именно так разведчики называли свои боевые выходы. До этого были месяцы интенсивной подготовки и боевого слаживания. Первые выходы в горы носили в основном ознакомительный, разведывательный характер. Изучали местность, привыкали к незнакомой обстановке. Край был малообжитой, дикий.

Сангам и Даридам — два приютившихся в Мараварском ущелье кишлака. Согласно разведданным, в Сангаме были замечены боевики одной из окрестных банд. Человек десять. Их надлежало обнаружить и уничтожить.

Действовать решили по накатанной схеме. Для прикрытия на ближайших к кишлаку вершинах, окаймлявших ущелье, «посадили» по роте. В Сангам отправлялась первая рота…

Накануне долго и основательно проводили рекогносцировку. Изучали местность не таясь. В открытую. Неоднократно выезжали в район проведения операции. А в это время за ними внимательно следили цепкие глаза душманских осведомителей.

— Знаете, все как-то сразу пошло не так, — вспоминает тот день кавалер двух орденов Красной Звезды Андрей Белозеров. — Потом все нестыковки сложатся для нас в единую картину. Приобретут особый смысл. Тогда же на них никто не обращал внимания. Вышли на рассвете. Однако из-за задержки афганских паромщиков время выхода сместилось. Их долго не могли найти. Потом они медленно и нехотя стали нас перевозить. «Духов» в Сангаме мы не нашли. Судя по оставленным следам, они ушли незадолго до нашего прихода. Первая и вторая группы прочесали череду тянувшихся вдоль левой стороны ущелья дувалов. На окраине заметили двух душманов. Начали преследовать, удаляясь все дальше и дальше от высот, на которых находилось прикрытие…

О том, что при продвижении в глубь ущелья рота останется без прикрытия засевших на вершинах подразделений, никто не подумал.

Преследуя душманов, первая и вторая группы вошли в Даридам первыми. В светлое время суток они были видны как на ладони. Улицы кишлака были пустынны. Грязные кривые улочки, обшарпанные стены дувалов. И тишина. Пронзительная. Оглушающая. Их ждали. На склонах и высотах, окружавших поселок, за камнями притаились невидимые снизу серые тени. Десятки возбужденных предстоящей охотой глаз следили в перекрестье прицелов за каждым шагом идущих в смертельную ловушку шурави. Приманка сработала. Вот-вот должна была захлопнуться дверца. С каждым шагом разведчики приближались к западне. Шли словно «голые». Без артиллерийской и авиационной поддержки. И никто их не остановил, не приказал вернуться…

Командир роты капитан Николай Цебрук связался с комбатом, запросил разрешение на отход. Вероятно, его также терзали недобрые предчувствия.

На это ушло какое-то время. Затем он передал командирам шедших впереди групп:

— Все, мужики, заканчиваем.

— Командир, перед нами еще два дувала. Сейчас их осмотрим — и назад, — ответил кто-то из них.

Команда на выход из ущелья поступила слишком поздно — когда все пути к отступлению были отрезаны душманами напрочь…

Когда связь с разведчиками пропала, подумали, что они зашли за склон горы. Но в этот момент тишину разорвал треск автоматных очередей. Заманив спецназовцев в огневой мешок, душманы открыли шквальный огонь с нескольких сторон.

Говорили, что разведчикам противостояли знаменитые «черные аисты», которые, по одним сведениям, были бойцами элитного спецподразделения моджахедов, а согласно другим источникам — смертниками из своеобразного мусульманского штрафбата. Но все сходились в одном мнении: воевать они умели и делали это высококлассно.

Сначала они отсекли группу из 29 человек, окружив их двойным кольцом. Имея преимущество в высоте, хладнокровно начали расстреливать роту из автоматов, ручных пулеметов, ДШК, треноги которых для лучшей прицельности были прочно вмурованы в бетон. Глухое уханье гранатометов, свист пуль, громыхание взрывов, русский мат, клокотание афганских ругательств — все смешалось в грохоте боя и покатилось по ущелью раскатистым эхом. Горы гудели от частых и гулких выстрелов. Окруженные со всех сторон, разведчики сопротивлялись до последнего. Они отправляли в радиоэфир призывы о помощи.

— Мужики… Помогите! Иначе…

Ротный, отдав необходимые распоряжения командирам третьей и четвертой групп, вместе с отделением четвертой группы рванул на шум боя. До попавших в окружение они не дошли. Их накрыли плотным огнем на подходе. Пробиться было практически невозможно.

Капитан Цебрук погиб. Пуля вошла ему в шею. Погиб и прикрывающий его сержант Матох. Рота осталась без командира.

Оставшиеся возле Сангама слышали, как сквозь шум помех, треск автоматных и пулеметных очередей прорываются голоса обреченных товарищей.

— Сами из боя выйти не можем! Много «двухсотых» и «трехсотых»…

Их слышали, но помочь не могли. Ничем. Выехавшая на помощь бронегруппа застряла в двух километрах от Даридама. Путь преградило высохшее русло реки. «Броня» подошла только на второй день.

Стали запрашивать артподдержку — у артиллеристов «не было огней», т.е. отсутствовали подготовленные данные для стрельбы. Не знали о проводимой операции и «соседи» в 66‑й отдельной мотострелковой бригаде.

Запросили авиацию — не готова…

…Отходили хаотично. Офицеры, чтобы дать подчиненным ориентиры, куда двигаться, пускали ракеты, зажигали дымы. Но эти сигналы видели и душманы. Увидев же, они моментально направляли туда шквал огня. Его плотность была столь мощной, что укрывшиеся за грудами камней разведчики практически были лишены возможности отстреливаться. Пули летели отовсюду: сверху, снизу. Они бились о камни, разрывались, обжигали своими вспышками, рвали одежду.

Разведчики прекрасно понимали, что выжить в этом аду практически невозможно. Но они продолжали сражаться, стараясь продать свои жизни как можно дороже. Молодые. Совсем еще пацаны.

…Вячеславу Сулину выстрелом из гранатомета оторвало кисть руки. Тогда он стал зубами выдергивать кольца из гранат и здоровой рукой метать их в наседавшего со всех сторон врага.

…Отделение сержанта Юрия Гавраша, прикрывавшее отход товарищей в старом дувале, духи окружили плотным кольцом. Вырваться шансов практически не было. Они отстреливались до последнего. Когда разведчики прекратили стрельбу, душманы поняли: шурави остались без патронов. Они были уверены, что смогут взять безоружных пацанов живыми. Но когда моджахеды ворвались в дувал, раздался оглушительный взрыв. Разведчики подорвали себя противопехотной выпрыгивающей осколочной миной ОЗМ‑72. Взметнулся, заклубился огненными дымами смертельный всполох, вознося на небо души отважных пацанов и души их врагов…

В отделении было семь человек. Они отстреливались до последнего патрона. Отбивались до последней гранаты. И кто-то из них успел на стене дувала нацарапать штык-ножом: «Пацаны, передайте на Родину — умираем героями». Так семерых и нашли. Это в первом и последнем бою в жизни! Совсем мальчишки. Молодые. Зеленые. Необстрелянные. Они родились в разных уголках огромной страны. А смерть приняли общую. В старом, затерявшемся среди чужих гор дувале…

…Третья и четвертая группы пытались пробиться к погибающим товарищам. Но сами чуть не угодили в ловушку. Духи стали сжимать кольцо и вокруг них. Они знали свое дело превосходно. Это были матерые вояки. Обученные. Обстрелянные. Четко осознающие каждый свой маневр. Знающие каждую тропинку. Каждый валун. Каждую расщелину. Имеющие главное жизнеопределяющее превосходство в горном бою — за ними были высоты. Командиры групп прекрасно понимали это. Им оставалось либо положить всех своих пацанов на этих проклятых склонах, либо отходить, пока кольцо не замкнулось совсем. Помочь погибающим группам они уже не могли. Ничем. С потерями стали пробиваться к своим.

…Ночью на наши позиции вышел чудом уцелевший в том аду сержант Владимир Туркин. Грязный, оборванный, очумевший. В одной руке зажал пистолет, в другой — гранату на боевом взводе. Чеку от гранаты он держал в зубах. Из-за шока долго не мог разжать руку. Он-то и рассказал о том, как погибала рота, как четырнадцатилетние афганские пацаны добивали раненых мотыгами, как женщины снимали с убитых одежду, как духи издевались над трупами, выкалывали им глаза, вспарывали животы, отрезали конечности и гениталии… Как раненый сержант Василий Федив ножом перерезал горло склонившемуся над ним духу…

…Чтобы вынести из ущелья тела погибших, силами двух отрядов специального назначения была проведена операция. Когда наконец добрались до места кровавой драмы, солнце и грифы уже начали делать свое дело. Усеянное камнями дно ущелья. Высохшее русло ручья. Старая раскидистая шелковица. И повсюду тела, тела, тела… Разбухшие, почерневшие останки ломались прямо в руках тех, кто пытался их поднять и перенести. Казалось, что от трупного запаха воздух сгустился и застревал на вдохе.

Но то, что «духи» сделали с погибшими ребятами… У сослуживцев кровь стыла в жилах от увиденного. Опознать людей было практически невозможно. Ориентировались по особым приметам: наколкам, шрамам, родинкам.

Полковник медицинской службы Александр Добриянец, в то время старший лейтенант медслужбы, начальник приемно-сортировочного отделения отдельной медицинской роты 66‑й отдельной мотострелковой бригады, принимал тела погибших в Мараварском ущелье.

— К апрелю 1985 года в Афганистане я находился уже около года, — вспоминает он. — В тот день нас вызвали в роту под утро. Точной информации ни у кого не было. О том, что асадабадский спецназ проводит операцию в бригаде, не знали. Чуть позже стали поступать обрывки информации. Говорили что-то о засаде, о серьезных потерях… Сначала привезли двух раненых и двух убитых. Раненые были в прострации. На вопросы не отвечали. Помню, прапорщик только твердил:

— Это кошмар… Полный кошмар… Ждите…

После этого наступило затишье. До обеда было спокойно. Мы даже подумали, что ситуацию преувеличили. Потом пошли «вертушки». Они шли одна за другой. Раненых больше не привозили. Одни убитые. Мы складывали их тела в ряды в нашем импровизированном морге. До сих пор эта чудовищная картина стоит у меня перед глазами. И два уцелевших лица — капитана Цебрука и Немцова… На этой войне я успел повидать и пережить многое. Я же хирург. Но то, что душманы сотворили с ребятами, даже меня заставило содрогнуться… Это не передать словами… Чудовищная жестокость… В душе клокотала злоба за бездарно организованный выход. За гибель этих ребят, за их мученическую смерть…

Сколько лет прошло, а боль не утихает… Когда мы их заворачивали перед отправкой, крепили бирочки на стопу, как в роддоме, и на кисть: год рождения, номер воинской части… В голове пульсировала мысль: «А ведь родители еще ничего не знают. Ничего. Для них они еще живы…». Была мысль: как потом, по возвращении, мы сможем со всем этим жить?.. Живем… Но боль не утихает.

Во время последующих «прочесываний» кишлаков офицеры с трудом сдерживали солдатский гнев: даже при виде мирного населения их глаза наливались кровью.

— А вы, вы видели, что это зверье с нашими ребятами сделало! — исступленно кричали они командирам.

Война… Жестокость рождает в ответ жестокость.

Операция в Мараварском ущелье задумывалась как учебная. До этого отряд привлекался как вспомогательное звено во время проведения боевых действий джелалабадским отрядом специального назначения, который прибыл в Афганистан одним из первых и был наиболее опытным. Многие солдаты и офицеры сегодня считают, что работа на вторых ролях и нахождение во втором эшелоне сыграли для асадабадцев роковую роль в Мараваре. Почему? Потому что притупилось чувство опасности. По ним никто не стрелял. Противника они не видели. Стало казаться, что само их присутствие уже являлось сдерживающим фактором. Появилась губительная самонадеянность. Война стала представляться довольно спокойным мероприятием. Прогулкой… Это мирное слово — «прогулка» — в день памяти я слышала неоднократно…

— Этот бой — наш Рубикон, — поделился прапорщик в отставке Юрий Гулякевич. — Без него у отряда была бы совсем другая история. Та ночь перевернула мировоззрение всего батальона. Стала рождением нашего боевого подразделения. Если раньше война была для нас понятием абстрактным, с далекими общими целями, то после этого боя она наполнилась конкретным смыслом. Мы должны были отомстить за своих товарищей, которые остались на дне ущелья. За то, что с ними сотворили. После Маравар мы поняли, что здесь идет жестокая война. Враг коварен, жесток и кровожаден. Обман был повсюду. Но каждый из нас выполнил свой долг до конца…

После Маравар для отряда началась совсем другая война. Дерзкая, грамотная, результативная. Война, в которой знали цену человеческой жизни и грамотному планированию выхода. Многие связывают такую трансформацию с именем нового командира, возглавившего часть после трагедии — капитана Григория Быкова, прозванного афганцами за мужество и отчаянную смелость Кунарским. А еще Коброй. Но все это будет потом…

* * *

Апрель 2017 года. Мемориал памяти погибшим в Афганистане разведчикам на территории отдельной бригады особого назначения. Яркий солнечный день. В одном строю ветераны той далекой войны и наследники «асадабадских егерей», те, кто пришел им на смену.

— Мы должны сохранить память о тех, кто отдал свою жизнь на далекой афганской земле, защищая интересы своего государства, — обратился к присутствующим командир бригады полковник Алексей Попов. — Наша сила в нерушимости славных традиций белорусского воинства. В преемственности поколений. Кровь погибших разведчиков давно впитала в себя выжженная афганская земля. И лучшим памятником для них, равно как и для всех, вернувшихся с той войны, будет наша благодарная память. Память, попирающая смерть и дарующая вечную жизнь солдатской доблести.

Слова командира идут от сердца. Его отец гвардии подполковник Михаил Попов воевал в Афганистане. Суровые правдивые рассказы о пережитом, его опыт для офицера имеют особый смысл.

Командующий силами специальных операций генерал-майор Вадим Денисенко приехал поклониться памяти погибших. Отдать дань уважения живым.

— Сегодня отношение к этой войне поменялось в корне. Сместились оценочные полюса. Там, в Афганистане, вы противостояли не просто афганским моджахедам, а зарождавшемуся уже тогда организованному международному терроризму. Благодаря вашему мужеству и героизму на долгие годы удалось остановить распространение радикального экстремизма в Средней Азии и странах Арабской дуги. Война в Афганистане дала фактически первый в мире опыт подготовки и ведения неклассических боевых действий, который и сегодня востребован и максимально используется при военном строительстве в Беларуси.

…Под надрывные звуки реквиема произносят имена погибших в ущелье разведчиков. После каждого имени из строя выходит боец, в руках которого горит лампадка. Медленным чеканным шагом он становится в шеренгу памяти. Вспомнили всех. Поименно. Горят лампадки… Дрожат на ветру огоньки, точно души погибших. Бьются о стенки. Живые стоят в строю мертвых…

Я смотрю на окаменевшие лица ветеранов. У многих на глазах слезы.

— Знаете, когда увидел этот строй, к горлу подкатил ком, — делится впечатлениями Валерий Белуга. — Дышать стало трудно, в глазах потемнело… Называют имена, выходят бойцы, а у нас перед глазами лица наших товарищей… Живые, молодые, веселые… Когда вышли все, мы ужаснулись, как же много пацанов мы потеряли в том бою! Как же много!..

Вместе с ветеранами в строю застыла женщина особой судьбы, особого предназначения — создательница и хранительница музея 334‑го отдельного отряда особого назначения Людмила Голубенко. Хранительница памяти. Каждый день она зажигает поминальную свечу. Потому что свято верит — сохранить правду об отряде, о героизме ребят, об их верности долгу, боевому братству необходимо в первую очередь нам, живым.

«Мы должны помнить этих ребят. Они до сих пор продолжают служить. Служить своему Отечеству. Они служат спасению человеческих душ», — вспомнила я услышанные как-то от Людмилы Виленовны слова…

…Звучат слова поминальной молитвы.

«…Нет выше подвига, чем смерть, принятая за други своя…»

«… И сотвори, Господи, Вечную Память…»

«… Вечную Память…»

«… Вечную Память…»

Лариса Кучерова, «Ваяр», фото Ирины Малиновской