Технологическая революция в сфере информационных войн

Информационные войны в современном мире стали одним из привычных факторов окружающей нас действительности. Современная информационная война — это особый вид вооруженного конфликта, в котором столкновение сторон происходит в форме информационных операций с применением информационного оружия. Главная задача информационных войн — разделить и поляризовать общество, разорвать его на множество фрагментов, заставить людей искренне ненавидеть друг друга с тем, чтобы затем столкнуть их между собой, инициировав борьбу на уничтожение, объединить их агрессию в единый поток и направить его против действующей власти. При этом цель информационной войны — сломить волю противника к сопротивлению и подчинить его сознание своей воле.

Информационные операции нового типа

Высокая эффективность информационных операций и растерянность, являющаяся типичной реакцией большинства стран на акции информационной войны, делают информационные войны одним из основных элементов современных гибридных вооруженных конфликтов.

Однако так было не всегда. Всего лишь каких-то пять—семь лет назад к применению методов информационного, психологического и кибернетического воздействия относились с опаской: они были несовершенны, не давали гарантированного результата, несли в себе высокие риски раскрытия установочных данных самих организаторов нападения и использовались в основном в сочетании с более надежными, мощными и отлаженными методами прямой военной агрессии.

Информационные операции и атаки, столь распространенные сегодня, еще пять-шесть лет назад присутствовали исключительно в деятельности спецслужб и были элементами оперативных игр, разыгрываемых разведками в стиле шахматных партий. Ситуативность складывания сценария самих оперативных игр и преследуемые ими сугубо тактические цели не давали возможности выйти информационным операциям на оперативный простор. В этом контексте сам термин «информационная война» на протяжении многих десятилетий не воспринимался серьезно: его считали ловкой находкой газетчиков, пытающихся таким путем поднять тираж своих изданий. Похоже, серьезно к информационным операциям с самого начала относились только военные США, уже в 1988 году внесшие термин «психологическая операция» в полевой устав армии США (FM 33.1–1).

Сами же информационные операции в период, предшествующий их технологической революции в 2014 году, уже начинают складываться как самостоятельный вид деятельности, но в их планировании продолжает преобладать ремесленный подход. Каждая операция разрабатывается индивидуально, как уникальный образец, под нее подбирается такая же уникальная и неповторимая схема организации. Но даже такой шедевр оперативного искусства не гарантировал конечного результата. В этом плане методы прямой военной силы выглядели как более надежные и предпочтительные.

Однако в 2014 году все в одночасье изменилось: Крым добровольно вошел в состав Российской Федерации. Для Запада и некоторой части Востока это стало настоящим шоком. Возможность прямого военного вмешательства в форме, например, высадки десанта, имелась, но была упущена вследствие растерянности американских генералов. Когда же они вернули себе способность адекватно оценивать происходящее, Крым уже был российским, а время — безнадежно упущенным. В этом плане у США остался только один инструмент агрессивного ответа — информационные операции.

Ситуация с Крымом побудила специальные службы США реагировать немедленно, «с колес», поскольку времени на раскачку у них уже не было. В этом плане прежние подходы к ведению информационных войн, отличающиеся высокой избирательностью, не годились. В 2014 году США остро нуждались именно в массовом проведении информационных операций, следовавших бы одна за другой так, как будто все их произвели на одном конвейере.

Это в свою очередь привело в США к переводу процессов планирования, организации и проведения информационных операций на промышленные рельсы, став в сфере информационных войн своего рода «промышленной революцией».

Промышленный подход привел к унификации и стандартизации организационно-технологических схем информационных операций, которые в итоге дали одну-единственную универсальную базовую схему, появившуюся у американских спецслужб предположительно к лету 2015 года. Эта схема получила свое «боевое крещение» в печально знаменитом скандале с «Панамским досье» (2016 год). В этом деле стандартная англо-саксонская схема информационных операций, представляющая собой последовательность вбросов и технологических пауз («периодов тишины»), присутствует в чистом и незамаскированном виде.

Благодаря данной схеме «Панамский скандал», как известно, имел грандиозный успех. С этого самого момента все информационные операции спецслужб США становятся репликой с «Панамского досье» — исполняются по одному и тому же, многократно повторяющемуся шаблону.

Новые технологические решения, выработанные США в сфере ведения информационных войн, не только дали возможность повысить частоту проведения самих операций, но и позволили испытывать на этой платформе различные оперативные сценарии и сюжеты, сделавшие современные информационные операции похожими на телевизионные детективы или «мыльные оперы».

Так, в «деле об отравлении Скрипалей» — совместной операции британских и американских спецслужб — только в течение одного 2018 года были отработаны два сценария: «игра с пошаговым повышением ставок» и «ловля на живца». Среди других применяемых сценариев — «наклеивание ярлыков», «скрытая угроза» (как в «Звездных войнах») и другие. Благодаря этим сценариям информационные операции превратились в тонкую многоходовую психологическую игру.

Гибридизация современных вооруженных конфликтов

Технологическая революция в сфере информационных войн, произошедшая в 2014–2015 годах, подтолкнула процесс объединения, или «сборки», различных невоенных форм силового подавления противника под общим «зонтичным» брендом.

Таким «зонтичным брендом» стал термин «гибридные войны», придуманный Френком Хоффманом в 2007 году. Теперь же термин «вытащили из нафталина» и придали ему новое значение как полноценной военной стратегии, предусматривающей одновременное комбинированное использование различных видов неконвенционной вооруженной борьбы: информационных, дипломатических, экономических (торговых) войн, диверсионно-подрывных операций, цветных революций, нередко сопровождающихся применением методов, характерных для транснациональных преступных организаций и сетевых террористических группировок.

В этих войнах традиционные боевые операции вооруженных сил не потеряли своей значимости, но стали использоваться реже, избирательнее и в основном для публичного наказания и унижения и так уже сломленного противника, утратившего волю к сопротивлению.

Противника сначала «ломают» с помощью информационной, торговой, дипломатической войн, партизанских (повстанческих), диверсионно-террористических операций, а затем публично добивают с помощью прямого вооруженного вторжения.

Возникновение и стремительное развитие перечисленных новых форм и методов вооруженной борьбы невоенного характера привели к существенному изменению качественного состава ее участников. Взамен регулярных армий на передний план выдвинулись:

— криминальные, мафиозные вооруженные формирования транснациональных структур организованной преступности, среди которых особое место заняли наркокартели;

— вооруженные формирования международных террористических организаций и группировок;

— незаконные вооруженные группировки экстремистского характера, существующие под патронажем специальных служб различных государств (т. н. «прокси»-формирования, или «зелень»);

— иррегулярные полукриминальные группировки, негласно поддерживаемые и подпитываемые официальными властями, с помощью которых власти давят протесты в стране, опосредованно применяют методы террора в отношении несогласного населения («коллективос» в Венесуэле, «титушки» в Украине, «прокси» в Сирии и Ливии);

— наемники;

— родовые, племенные ополчения, возглавляемые вождями, характерные для регионов, где сохранился родоплеменной уклад.

Именно эти неклассические акторы идеально подходят для ведения гибридных войн нового типа — особой мобильной диверсионно-террористической квази-повстанческой войны, на три четверти состоящей из тайных операций и оперативных комбинаций спецслужб, включая разведки наркокартелей и транснациональных ОПГ, в которых традиционные армии оказываются слишком неповоротливыми и поэтому бессильными.

Переходное место в этой линейке неклассических акторов заняли частные военные кампании — ЧВК, ставшие чем-то средним между наемничеством, криминалом и регулярными армейскими формированиями. Стремление некоторых ЧВК сохранить армейскую или полицейскую структуру дало им возможность легализоваться и использовать в проводимых ими боевых или обеспечивающих операциях преимущества регулярных форм ведения боевых действий.

Изменился и сам характер ведения боевых действий: войны стали сетевыми или сетецентричными, что характерно для разведывательно-диверсионной, карательной, террористической, повстанческой, партизанской и контрпартизанской деятельности. При этом многие военные эксперты стали называть этот вид войн войнами шестого поколения и связывать их с развитием военного искусства, появлением новых форм и методов ведения вооруженной борьбы, особенно эффективных в условиях «глобальной неопределенности» и общей разбалансировки системы международных отношений.

Соглашаясь в целом с тем, что развитие военного искусства может привести к переходу войн в сетевую плоскость, все же отметим, что сетевая форма современных гибридных войн связана не с особыми преимуществами ее стратегии и тактики, а с принципиальной неспособностью выстроить эффективную и универсальную систему оперативного управления всеми видами участников гибридной войны.

В этой войне с боевыми формированиями наркокартелей или иных транснациональных преступных группировок приходится взаимодействовать одним образом, с племенными ополчениями — другим, с «титушками» — третьим и т. д. В итоге выходит, что все эти силы и средства одновременно могут быть задействованы только в войне, построенной по сетевому принципу.

Однако такая пестрота и принципиальная несводимость к единому знаменателю акторов несет в себе и определенные преимущества, позволяющие вести войну по «проектному» принципу. Так, если необходимо провести конкретную боевую операцию в определенном регионе, где действуют нарко­картели или повстанцы, ресурс для этой операции можно собрать прямо на месте из «деталей конструктора»: военную силу можно взять у радикальных повстанческих движений или ЧВК, систему снабжения и связи предоставят в распоряжение наркокартели, диверсантов дадут «прокси» или террористические группировки, разведку обеспечат трансграничные структуры организованной преступности, деньги на операцию даст торговля наркотиками, а «народ» и «демократию» будут представлять племенные вожди. При этом все компоненты уже в наличии и присутствуют в регионе в «разобранном состоянии»; их остается только собрать в определенной конфигурации и под конкретную задачу.

Гибридизация технологий организации цветных революций

Гибридизация, выведшая информационные войны на новую ступень эволюции, затронула и другие виды неклассических войн, вынуждая и их тоже активно гибридизироваться, приспосабливаясь тем самым к веяниям времени. При этом в информационных операциях появился новый инструмент воздействия — фейки, сочетание которых с вирусными технологиями распространения, механизмом «эмоционального заражения» для быстрой передачи фейка от одного человека к другому сделало их «абсолютным оружием», которому нет эффективного противодействия.

В сфере организации государственных переворотов, в которой первую скрипку на протяжении почти 20 лет играли технологии цветных революций, напротив, внезапно наметился откат к прежним схемам «дворцовых» переворотов и мятежей. В них главу государства отстраняют от власти, договорившись с людьми из его ближайшего окружения, а массовые протесты и беспорядки разворачиваются исключительно для отвлечения внимания действующей власти на «негодный объект».

Видимо, мода на цветные революции прошла, определив закат идей Джина Шарпа, автора пособия «От диктатуры к демократии: стратегия и тактика освобождения». В Боливии и Венесуэле в 2019 году эти технологии уже не имели самостоятельного значения.

В определенном смысле исключением из этого правила стала «белорусская весна» 2020 года — попытка осуществления цветной революции в Беларуси. В ней внешне хорошо различимые и идентифицируемые «цветные» технологии госпереворота тоже подверглись гибридизации, став «точкой сборки» для «лучших практик» организации цветных революций на постсоветском пространстве.

Общая схема организации цветной революции в Беларуси точно копирует киевский майдан 2013–2014 годов, но без самого майдана как постоянно действующего лагеря. Технологии связи и координации протестных групп взяты из Гонконга образца 2019–2020 годов.

Технологии конфликтной мобилизации под неполитическую повестку заимствованы у ереванского «электромайдана» 2015 года. Общая же схема государственного переворота является точной копией «Венесуэльского прецедента» — технологии организации госпереворота в Венесуэле в 2019 году.

Собственно белорусского в протестах было немного: своя аутентичная символика, перемещение толп протестующих и широкое использование нового средства протестной коммуникации — Telegram-каналов.

Но и это исключение только подтверждает правило: схема попытки государственного переворота в Беларуси как две капли воды копирует технологию «Венесуэльского прецедента». В этом плане несостоявшийся переворот в Беларуси — не совсем цветная революция. Все планировалось как «дворцовый» госпереворот, в котором лидера страны должны были сместить его соратники, предварительно обговорив все детали с организаторами смены режима из США. При этом сама цветная революция в Беларуси организовывалась только для отвлечения внимания на «негодный объект». Этой технологии, едва не опрокинувшей режим венесуэльского лидера Николаса Мадуро в 2019 году, Россия и Беларусь должны противопоставить собственную систему противодействия — на уровне Союзного государства.

(Продолжение следует)

***

Автор рубрики

Андрей Манойло

профессор МГУ

имени М. В. Ломоносова (РФ),

доктор политических наук

Кандидат физико-математических наук (2000), доктор политических наук (2010).

Профессор кафедры российской политики факультета политологии МГУ имени М. В. Ломоносова. Действительный член Академии военных наук. Президент российской Ассоциации специалистов по информационным операциям. Участник военной операции Вооруженных Сил Российской Федерации в Сирийской Арабской Республике.

В 2016 году в ходе исследования скандала «Панамское досье», связанного с утечкой секретных документов из панамской юридической компании Mossack Fonseca, вскрыл и описал в виде алгоритма схему стандартной операции информационной войны спецслужб США.

Ведет межфакультетский курс «Информационные войны и операции по вмешательству во внутренние дела Российской Федерации». Руководитель магистерской программы «Информационные и гибридные конфликты» Института общественных наук и международных отношений Севастопольского государственного университета, готовящей специалистов по противодействию информационным, гибридным и торговым войнам.