Мудрой была солдатка Матрёна

В боевой обстановке военачальникам нередко приходилось перебрасывать части и соединения с одного участка фронта на другой или даже с фронта на фронт. Так, к примеру, было в начале декабря 1944 года с 10‑м танковым корпусом. Его перекидывали с 2‑го Прибалтийского фронта на 2‑й Белорусский.

И делалось это по железной дороге.

Понятно, для этого понадобились десятки эшелонов. Соблюдая секретность, в путь отправлялись побатальонно. В ночь на 5 декабря пришел черед грузиться и батальону, с которым мы решили мысленно преодолеть весь его многоверстный путь. Экипажи быстро установили и тщательно замаскировали на платформах боевые машины, сами заняли места в отведенных теплушках, и состав без гудков тронулся вглубь темной промозглой прибалтийской ночи.

1525861379_562866-082dc85d3b0a8935d0c1935dbe8a2648_jpg_pagespeed_ce_5arlovgneh.jpg

Мерно постукивали на стыках рельсов колеса, гудела докрасна раскаленная печь в теплушке, а эшелон все шел и шел уже которые сутки. Сидели танкисты без газет, без радио, а свое географическое положение определяли по названию железнодорожных станций: Шяуляй, Кедайняй, Вильнюс, Гродно… Все разрушены и похожи одна на другую, как лица мертвецов. Вокруг — груды битого кирпича, висящие в воздухе причудливо закрученные металлические балки. Картины привычные. Они виданы и перевиданы, но нет-нет да и вырвется невольно из солдатской груди тяжелый вздох: «Что понаделали гады!».

— А им все кажется мало, — произнес едущий с батальоном агитатор политотдела капитан Мельник, доставая из полевой сумки истертую «Красную звезду» двухнедельной давности. — Вот что писал перед смертью убитый недавно в Венгрии немецкий офицер фон Вольке.

Придвинувшись поближе к печке, агитатор прочитал: «Мы допустили просчет. Их, русских, оказалось так много, что они сохранили возможности не только защищаться, но, как мы теперь убедились, и наступать. Наша ошибка в том, что мы мало их убивали, когда были в России. А теперь они идут к нам… Я завещаю моему сыну Вильгельму быть менее гуманным».

— Видите, головорез фон Вольке считает, что печи Майданека работали слишком медленно, — воскликнул офицер. — Всего две тысячи трупов в сутки. А сколько таких Майданеков они, сволочи, понастроили повсюду, куда ступил их кованый сапог, в том числе и на нашей земле!

— Теперь сами попадут в эти Майданеки, — вставил лейтенант Иван Мирошниченко. — Время-то обернулось против них. Каждый день они теряют то город, то крепость, то рубеж, то союзника…

В теплушке — тишина. Задумались бойцы. Видно, прикидывают, сколько недель и дней отделяют их от родных очагов, любимых и близких.

Состав начал замедлять ход, и через несколько минут в теплушки ворвалось оживление, связанное с подготовкой к обеду. Загремели котелки. Высыпавшие из теплушек танкисты устремились в конец поезда, где на платформе возвышалась батальонная походная кухня. Из ее открытых котлов столбом валил пар. Бойцы, пытаясь на ходу по запаху определить, чем сегодня будут их потчевать, с жадностью втягивали носами доносящийся до них ароматный воздух.

— Ей-богу, борщ украинский и макароны по-флотски, — предположил один из танкистов.

— Нет, — возразил ему сосед. — Суп из концентратов и пшенная каша с тушенкой. Спорим?

— Спорим…

Солдаты ударили по рукам и прибавили шагу.

— Ну, что у тебя тут такое вкусненькое, Кузя-голубчик? — почти в один голос спросили они у повара, оказавшись возле платформы с кухней.

— Сегодня все можете называть меня «сержант Кузько». ДП никому не будет, — решительно ответил повар, вооружаясь раздаточным черпаком.

Тут надо сказать, что повар хоть и слыл человеком принципиальным, но нет-нет да и баловал кое-кого дополнительной порцией. Чтобы завоевать его расположение, любители поесть частенько и обращались к нему то «Кузя-голубчик», то «друг сердечный» или же вообще величали по имени-отчеству. В тех же случаях, когда он сразу предупреждал, что ДП не будет, на него не действовали никакие, даже самые ласковые обращения. Все делилось исключительно поровну.

Этих же двоих сейчас больше интересовало не то, сколько им нальют в котелки, а что нальют.

— Заспорили мы, товарищ сержант, о том, что будет на обед, — внесли они ясность.

— И на что же заспорили? — полюбопытствовал сержант Кузько.

— На хлебную пайку.

— Тогда уверен: каждый останется со своей.

И точно, никто из них не угадал. Уплетая с аппетитом свои порции, воины удивлялись тому, где и как хозяйственники ухитрялись раздобыть свежую капусту на щи и свежее мясо. Понятно, оба были довольны и необыкновенно вкусной пищей, и тем, что не пришлось расставаться с хлебной пайкой. Что и говорить, туговато было тогда у нас с этим самым насущным, как, между прочим, и со всеми другими продуктами. Случалось так: выдадут сухой паек на сутки, а съешь все сразу и еще хочется. Поэтому спор на хлебную пайку, считавшийся верхом всякого спора, был также распространен, как и бытовавший тогда на фронте обмен «не глядя».

Обменивались, как правило, часами. Какими? Безразлично. Скажем, подходит к тебе сослуживец и предлагает: «Махнем не глядя». — «Махнем», — отвечаешь. Махнули: ты ему часы из рук в руки, а он тебе — разбитый корпус или просто отдельные части часового механизма. Главное, чтобы то, что тебе досталось, имело отношение к часам. И это было в порядке вещей.

Хлебной пайкой дорожили куда больше, чем часами. Ее зачастую оставляли «на потом», особенно в таких случаях, как сегодня, когда обед действительно был вкусным и сытным. Тут, конечно, во многом постарался сержант Владимир Кузько.

А с продуктами получилось так. На одной из небольших белорусских станций эшелон остановился, пропуская встречный. К платформе с кухней подошли местные крестьяне.

— Нам надоть бачыць вашего самого старшего начальника, — заявили они.

Остановка была неплановая, поезд мог тронуться в любую минуту. Нач­прод возьми и представься таковым. Его офицерские погоны сразу же произвели впечатление.

— Староста наш с хвашистами убег, а свиньи евонные остались. Мы не знали, что с ними делать. А тут одна из них вырвалась из сарая, да и напоролась на мину. Пришлось ее освежевать. Решили было разделить промеж собой. Да вдруг Матрена-солдатка предложила: давайте отдадим Красной Армии. На том всем миром и согласились. Быстрее на станцию, как бы не испортилась: посолить-то ее у нас нечем. Так что, освободители дорогие, выручите нас, кали ласка.

— Заодно и капустки свежей прихватили, — подал мешок сивобородый возница. — Это уже наша. Ешьте на здоровье и крепче бейте супостата поганого.

— Ну что было делать с ними? Пришлось уважить. Да и раздумывать было некогда: вот-вот тронется состав. Хорошо, что догадался хоть соли им насыпать. Уж так благодарили, — закончил хозяйственник свой доклад.

— Что ж, раз так получилось — закладывайте все в котел, — распорядился комбат.

Конечным пунктом их маршрута оказался небольшой городок Бельск, расположенный километрах в пятидесяти южнее Белостока.

Отсюда танкистам корпуса вместе с другими частями и соединениями предстояло отправиться в тяжелейшие сражения по разгрому восточно-прусской группировки врага. Приходилось иногда и сдавать взятые рубежи, потом с боем их возвращать, теряя при этом десятки танков и самоходок и в разы больше людей.

Случалось и такое, когда повар отставлял в сторону раздаточный черпак и брался за автомат. Именно при таких обстоятельствах погиб всеобщий любимец сержант Володя Кузько. Ряды бойцов и командиров настолько поредели, что к концу февраля из танкового батальона едва роту можно было наскрести.

Но ничто не снижало боевой порыв фронтовиков. А жертвы лишь усиливали их ярость благородную, стремление добить врага в его собственной берлоге. Победа маячила на горизонте!

regnum_picture_1460318434574765_normal.jpg

Полковник в отставке Павел Ерошенко, лауреат премии Союза журналистов СССР, кавалер нагрудного знака «Выдатнiк друку Беларусi»

Новости короткой строкой
Мобилизовать все силы
Архив выпусков