Как ефрейтор вермахта стал Героем Советского Союза

Танцы продолжались. Да так, что хата ходила ходуном. Немцы и те пошли в круг, ремни и прочую амуницию они сняли еще раньше, устроив их на окошко возле гармониста и под присмотр старосты. А сейчас сняли и мундиры, намереваясь устроить их там же. Надо было только чуть-чуть передвинуться на скамейке гармонисту. Он привстал, на какой-то момент приостановив музыку.

Вдруг дверь хаты распахнулась настежь и раздалось властное: «Всем ни с места. Руки вверх. Хэндэ хох»...

Дюжие хлопцы в один миг скрутили немцев и, не трогая больше никого, нырнули в метель.

Хата бабы Марфы вмиг опустела. И стало в ней тихо-тихо, только слышно было, как сильнее стала завывать вьюга, заметая следы. И что-то недоброе чувствовалось в этом ее завывании, сквозь которое в старушечью голову чем-то тяжелым вколачивалось услышанное сквозь сон это страшное немецкое «хэндэ хох».

Что все это значило бы? Откуда эти люди, так бесцеремонно ворвавшиеся в ее хату? Сон не шел, а на душе становилось все тревожнее...

454969528f0ef675a745d635c0db1f3e.jpg

Страшное явление...

И сын тоже, как ни старался, уснуть не мог, ворочался с боку на бок. И все же сон взял свое. Скорее всего, это было какое-то забытье, сквозь которое привиделось ему, что неведомое чудище ломится в хату через окно.

Вдруг и сама Акулина Артёмовна услышала скрежет по стеклу и какие-то странные звуки за окном. Подняла занавеску и со словами: «Свят, свят. Изыди, сатана!» грохнулась на колени перед образами.

А сатана и не думал исчезать, а наоборот, стал проявлять еще больше настойчивости. Сын быстро зажег коптилку, поднес ее к окну и ахнул:

— Мамочка, это же вовсе не сатана, а, кажется, немец, который вчера твои иконы все рассматривал.

— Што ты, сынку, мелешь...

— Я правду говорю. Это — один из тех двоих, что днем были у нас. Я приметил его по золотому зубу. Их обоих с вечеринки какие-то люди увели.

На этот раз Акулина Артёмовна снова осенила себя и сына крестом, и то чудище за окном, сверкнув золотым зубом, сделало нечто подобное.

— Давай мы его впустим в хату, а там разберемся, — предложил сын. — Я умею с кочергой обходиться. Он замерзает: уже еле шевелится. На улице мороз вроде и небольшой, но вьюга небывалая. Обжигает.

Через минуту-другую сердобольные мать и сын втаскивали уже потерявшее сознание существо в хату. Накинув на него овчинный тулуп, уложили на солому рядом с бычком, чтобы отошел от мороза.

К утру пришелец был переодет в сухое белье, оставшееся от ушедшего на фронт хозяина дома,
и устроен на теплой печке, на которую тащили его чуть ли не волоком. Акулина Артёмовна густо смазала его подмороженные ноги и руки гусиным жиром, обмотала чистыми портянками, укрыла сверху теплыми дерюжками.

Немец приоткрыл глаза и, пытаясь приложить руку к груди, еле слышно произнес: — Ich Fritz... Ich Fritz...

— Так давно догадались, что ты фриц, — незлобливо ответила женщина. — Спи, спи, выздоровеешь скорее.

— Ему надо говорить: «Guten Nacht», — подсказал сын, еще в школе постигший азы немецкого. — Ты ему сам и скажи...

Но пережитые за несколько последних часов потрясения дали о себе знать, и парень затих на полуслове.

Засопел и фриц. Хозяйке дома было не до сна. Полежала немного в раздумье, потом пошла подоила буренку, напоила бычка, затопила печку. Но что бы ни делала, все думала, что делать
с фрицем. Как быть? Понятно, первым советчиком во всех делах обычно выступал сын. Надо же: приметил зуб золотой. Без совета сына она здесь не обойдется. Но надо еще с кем-то все это обмозговать.

Вечером зашел кум. Посидели. Поговорили. И сделали вывод: надо выходить незваного гостя. Но чтобы ни одна душа не знала, что он здесь. А там жизнь подскажет...

Проводив кума, Артёмовна с сыном стали думать, где можно прятать фрица на случай появления в доме посторонних. Таких мест оказалось аж три в хате и столько же во дворе. Входные калитку и ворота было решено постоянно держать на прочном запоре.

Неочевидные выводы из очевидных наблюдений

Вскоре немец пришел в себя. Вероятно, до него дошло случившееся с ним. Сначала отрывочно, потом более четко замелькали эпизоды его военной жизни. Еще до начала боевых действий
в подразделении, в котором служил ефрейтор Фриц Шменкель — так его звали, была создана специальная команда для сбора и вывоза из СССР в Германию советских культурных и исторических ценностей. В эту команду включили и Фрица Шменкеля как человека, наиболее подходящего для этого дела. И он оправдал надежды начальства. Уже отправил в Берлин несколько ящиков ценных вещей. Готовилась очередная партия. Да вот все сорвалось... Вспомнил он и то, что уже был в этой хате, и вспомнил, зачем. Поэтому вечером, кивая головой в сторону иконостаса, он произнес: «Matka, ich sechs stück hеiligenbild nicht zap zarap». Иван перевел матери эту фразу: он говорит, что те шесть икон забирать не будет... Еще бы! Если бы он мог, то рассказал бы, что именно благодаря этим иконам он оказался здесь. Когда его, раздетого, в одном нательном белье и носках отпустили там, в лесу, на все четыре стороны, он побежал к этой одиноко стоящей избе.

— Ты, сынок, втолкуй ему, как бы его самого не цап-царапнули с этой теплой печки куда следует. По деревне уже ходят слухи, что жандармерия приезжала. Но доехали только до хаты бабы Марфы и то с трудом: снегу-то навалило — ни пройти, ни проехать.

С тем поручением и полез на печку к фрицу Иван, вооружившись учебником по немецкому языку.

Вероятно, вспомнив, что он, Фриц Шменкель, — ефрейтор вермахта, что его место вовсе не на печке рядом с советским Иваном, немец впал в прострацию, отказался от еды и воды.

Так прошло двое суток. Но, говорят, голод не тетка. На третьи сутки немец с жадностью поел картошки с соленым огурцом и заулыбался. В тот вечер Иван вывел его во двор по нужде
и немного прогуляться. Такие прогулки стали постоянными и проводились с месяц, если не больше. Иван уже просветил Фрица, что у немцев с нашей столицей не получается. Застряли его собратья в снегах Подмосковья. И кто знает, что дальше будет? Немецких асов над Москвой сбивают. А вот советские летчики, как сообщалось в листовке, бомбят Берлин успешно...

И надо же было случиться, что в одну из таких прогулок, когда ему уже разрешили выходить во двор самостоятельно, Фриц обратил внимание на гул самолетов, летевших с востока на запад. Он задумался. И пришел к выводу, что самолеты те все же были советскими. Мнение
о принадлежности самолетов мотивировалось не только направлением, но и натужностью рокота моторов. Будь самолеты немецкими, их песня была бы легкой, мелодичной. Да и забираться в заоблачную высь ни к чему: на всем пространстве, покоренном гитлеровской военной машиной, немецкой авиации мало что угрожало.

Изрядно озябнув на свежем морозном воздухе, он забрался в свое убежище с мыслью поговорить утром с хозяйкой и о самолетах, и еще о чем-то, что особенно тревожило. Это нечто крамольное затрепыхалось в нем наиболее отчетливо после прочтения листовки, которую однажды принес Иван. А сегодня вновь отозвалось на гул самолетов.

Фриц Вчерашний и Фриц Сегодняшний

Главное, отозвалось так, что стало страшно. Потом почему-то захотелось, чтобы самолеты те были именно советскими. И чтобы пилоты заставили Берлин вздрогнуть от бомбовых ударов. От этой шальной мысли его бросало в дрожь.

А если эти удары окажутся не первыми и будут нарастать? Что тогда? Ведь развязанная фашистами война может свой ход повернуть вспять.

Выходит, правду говорил немецкий коммунист Тельман, что Гитлер не обновит, а уничтожит Германию.

«Верно ли я говорю?» — задал он мысленно вопрос в запечное пространство. Но оно молчало. Молчали и кирпичи, стены. А ему, как воздух, нужен был ответ на этот вопрос. И лежащий на печи Фриц, то есть Фриц Сегодняшний, затеял разговор с Фрицем Вчерашним — с тем, который был
в форме немецкого ефрейтора. Вскоре их разговор перешел в бескомпромиссный спор.

Вчерашний утверждал, что надо непременно освобождать жизненное пространство от этих варваров. Придут сюда немцы и сделают эти захолустные земли цветущим садом, принесут свою культуру. И жизнь станет прекрасной. А Сегодняшний не сдавался. Дескать, о каких варварах ты говоришь. Варвары скорее мы, а не они. Посмотри на мою хозяйку. Да на таких, как она, молиться надо. И насчет культуры не следует загибать. Ведь их культура не дает нам покоя. Смотри: Гитлер даже специальные команды создал для вывоза с захваченных территорий культурных и иных ценностей.

А литература! Разве у варваров и дикарей могли появиться Пушкин, Толстой, Гоголь, Шевченко. Они же создали мировые литературные шедевры. А к ним пришли носители «передовой» культуры, и все это — в огонь. Сколько лично ты, Вчерашний, устроил костров из книг? Сначала у себя дома, а потом здесь. Молчишь? То-то и оно...

Два непримиримых «я», два антагониста спорили до хрипоты, готовые, казалось, бросаться с кулаками друг на друга. Пока не уснули оба...

Фриц Сегодняшний так и проснулся со сжатыми кулаками.
И опять мысль терзала душу. Терзала безжалостно и безостановочно. ...Решение было принято.

Используя отдельные слова, жесты, мимику, рассказал он хозяйке о задуманном. Рассказал потому, что мог рассчитывать только на ее помощь и содействие. Планы немца повергли Акулину Артёмовну в шок. С одной стороны, кончатся ее постоянные страхи и волнения. А с другой...

В том-то и дело, что она и сама не знала, как осуществить эту задумку немца. Потому-то и кинулась к человеку, которому во всем можно было довериться.

И на первый же вопрос о том, что ее так встревожило, без обиняков ответила: — Привидение просится в лес. Помогите, Иваныч.
— Какое привидение?
— Да которое у меня на печке живет, — с обидой произнесла Артёмовна.

— Ах да, я запамятовал о нем, — ответил Сафрон Иванович. — Давай подумаем.

Переговоры закончились тем, что Иванович предложил сходить в Гончаровку к его старому другу еще по Первой мировой. А тот все устроит. Но чтобы не искушать судьбу, было решено «привидение» в Гончаровку доставить немедля, тем более что разыгралась метель. Денек побудет там, присмотрится к местности. А друг тем временем свяжется с надежным человеком в Кабиной Горе. Там и обдумают детали.

Пришлось Артёмовне дважды сходить в Гончаровку. Сначала одной, потом вдвоем с Фрицем. Устала, да не столько от ходьбы, сколько от страха, особенно когда шла туда второй раз. Ведь рядом был человек в одежде ее мужа.

Но, слава богу, все обошлось благополучно. Домой она возвращалась, словно сбросив с плеч огромнейшую ношу, думая лишь о сыне, где-то воюющем муже и о том, что надо будет потом добывать ему одежду. Полный комплект. Понятно, с лаптями проблем не будет, да и бельишко найдется. А вот о полушубке, костюме придется побеспокоиться.

...Правда, война освободила ее и от этих забот. Осип Иванович погиб при освобождении Беларуси. А вот что стало с тем немцем, Акулина Артёмовна так и не узнала.

Тот ли это немец?

В первые послевоенные годы о той вечеринке нет-нет да и вспоминали, особенно те, кто знал историю Фрица. Знали же ее единицы. А многие так, что-то слышали, но что к чему — в детали не вникали. Подумаешь, невидаль какая: исчезли два солдата. К тому же чужие. Тут вон своих в каждом селе недосчитались десятками и сотнями. Что же теперь делать? Надо жить. Возрождать разрушенное. Пахать землю. Растить детей.

И вот 6 октября 1964 года Президиум Верховного Совета СССР присваивает Фрицу Шменкелю звание Героя Советского Союза. А еще через некоторое время в Минске на доме No 4, что стоял на площади Свободы, появляется памятная доска с барельефом того, чью память решили увековечить белорусы. Надпись гласила: «В этом здании 6 февраля 1944 года был приговорен
к смертной казни фашистскими палачами активный участник антифашистской борьбы немецкий гражданин Фриц Шменкель. За героизм в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками награжден орденом Красного Знамени и удостоен (посмертно) звания Героя Советского Союза».

Перед памятью Героя я склонил в раздумье голову. Не знаю, точно ли тот это Фриц, которого спасла моя крестная Акулина Артёмовна. Хочется думать, что тот. Совпадают время и место действия. Того, насколько мне удалось установить, проводили с Кабиной Горы за Сож в Гиженские леса, которые без всяких разрывов соединяются со Смоленскими. А от Пропойщины (ныне Славгородчина) до Смоленщины рукой подать. Это — во‐первых. Во-вторых, уже в феврале

1942 года за мужество, проявленное в борьбе с гитлеровцами, Фриц был награжден орденом Красного Знамени.

Допускаю: возможно и совпадение. Ведь в Германии Фрицев, как у нас Иванов. Однако и это меня ничуть не огорчает.

Полковник в отставке Павел Ерошенко





Как ефрейтор вермахта стал Героем Советского Союза
Как гром среди ясного неба
Архив выпусков