Как ефрейтор вермахта стал Героем Советского Союза

Говоря о триумфе 1945 года, мы подразумеваем главных его творцов — Красную Армию и партизан. Иногда вспоминаем союзников. И совершенно забываем антифашистов, также внесших свой вклад в Победу. Между прочим, их немало было и в самой Германии. Они не разделяли планов фюрера о расширении жизненного пространства для немцев путем разбоя и захвата чужих территорий. Большинство несогласных было казнено или брошено в концлагеря.

Fritz_Paul_Schmenkel.jpg

Но полностью уничтожить антифашистское движение не удалось. Оно особенно активизировалось после того, как в июле 1943 года по инициативе компартии Германии на территории СССР был создан Национальный комитет «Свободная Германия». В ряды борцов с фашизмом, действующих во многих регионах страны, активно вливались попавшие в плен военнослужащие вермахта. Об одном из них — пионере этого движения Фрице Шменкеле, удостоившемся высокого звания Героя Советского Союза, пойдет рассказ.

Глухие годы

Давайте мысленно перенесемся в далекую осень 1941 года. Все началось с той первой и последней злополучной вечеринки в моей родной деревне Васьковичи, что на Могилевщине. Дело было в годы оккупации, однако молодость требовала свое. За разрешением провести ее местные девчата уже не раз обращались к старосте Нефёдкину, в руках которого была вся власть на селе. Но тот все отказывал. Наконец-то сдался, предупредив: «Чтоб без всяких там излишних шалостей, а тем более выпивки. И только до первых петухов». Я вместе с ватагой 13–15-летних пацанов был очевидцем произошедших там неординарных событий.

Война гремела где-то там, на полях Подмосковья. Но это было так далеко, что до наших мест даже ее отзвуки не доходили.

Оккупация, пресловутый орднунг диктовал новые правила.

Вдруг в одночасье перестали существовать колхозы, совхозы и МТС (машинно-тракторные станции). Взрослые попрятали октябрятские значки, пионерские галстуки и комсомольские билеты своих детей. Позакрывались двери правлений колхозов и сельсоветов. Исчезли с них вывески. Перестали действовать и все прежние властные структуры, телефон, почта, фельдшерско-акушерский пункт. Замолкло радио, хотя оно и было всего в двух или трех хатах на всей деревне.

Зато все активнее входили в свою роль назначенные оккупантами бургомистры, сельские старосты и полицаи. Все реже, а потом и вовсе перестали раздаваться окрики: «Больше двух в общественных местах не собираться». Почему?

Это было излишне — не до сборищ людям было… Убирали уцелевший урожай 1941 года крестьяне в одиночку, пахали, сеяли так же. Даже за дровами в лес ездили по одному, и не на лошадях, а на саночках. О собраниях, беседах и библиотеках люди стали забывать. Как идет война и где она — о том только из уст немцев и их прихлебателей узнавали. Так что полученное разрешение старосты на вечеринку выглядело его особой милостью, хотя и с рядом условий, главным из которых было, чтобы непременно с портретом Гитлера на видном месте в хате, в которой будут танцы.

— А где мы его возьмем? — поинтересовались просительницы.

— Возьмите в волостной управе. Скажите, что я разрешил. Но чтобы потом он был на месте, — распорядился староста.

Сказано — сделано: портрет «освободителя» закачался на старом крюке, что был в стене.

Не успела закрыться хата за полицаем, как дверь снова открылась настежь и вместе с клубами морозного воздуха на пороге появился гармонист с ватагой сельских парней со словами:

— Думал, конца не будет кочкам и ухабам. Хорошо, что хлопцы трехрядку мою несли.

Гармониста уже давно поджидали толпившиеся во дворе и по соседским хатам парни и девчата со всей деревни.

Веселье с «продолжением»

Плясали все: вчерашние школьники, студенты, молодухи, отправившие на войну мужей. Среди танцоров было и несколько бравых окруженцев. Не выходили в круг все еще жавшиеся где-то в углах несколько пацанов, стеснявшихся выставлять себя напоказ или же совсем не умеющих танцевать. Среди последних был и я.

В то время я уже покуривал. Выйдя во двор, чтобы подымить, сразу же столкнулся с давешним полицаем. В одной руке он нес ящик с инструментами, в другой — кувшин с самогоном. Вслед стучал деревяшкой владелец. «Христом богом прошу, хоть не разбейте мне посудину», — умолял старик-инвалид полицая, торжественно шагавшего к хате, из которой доносилась музыка.

Посторонившись, чтобы дать им дорогу, я увидел вдали еще троих мужчин. Как потом оказалось, это староста Нефёдкин вел на вечеринку двух оккупантов, пожелавших посмотреть, как веселится местная молодежь.

Появились они в деревне как-то неожиданно. Днем шныряли по хатам, что-то высматривая, вынюхивая, что-то сразу же забирая, объясняя хозяевам, что фюрер за все им «карашо бицалин» (хорошо заплатит).

У моей крестной — Акулины Ерошенко — им приглянулись несколько икон. Указав, какие именно, распорядились снять к завтрашнему дню и упаковать. Слезные причитания женщины не тронули ни оккупантов, ни старосту, их сопровождавшего.

Ввалилась та троица в хату, где шли танцы. Староста с порога рявкнул:

— Что тут происходит? Почему музыки нет?

— Да мы тут, пан староста, — залепетал полицай с кувшином, — хотели отведать содержимое этой посудины и гармониста угостить. Коль вы пожаловали, то с вас и начнем…

Нефёдкин, сразу же сообразивший, что к чему, заграбастал у полицая посудину и стал нюхать ее содержимое. Дед Степан приблизился к нему все с той же просьбой: мол, не разбейте посудину. Немцы узрели убогий самодельный протез старика и вопросительно глянули на старосту. Тот без тени смущения произнес: «Это ему большевики оттяпали ногу». Хотя отлично знал, что сельчанин потерял ногу в Брусиловском прорыве 1916 года.

Старик хотел внести ясность в этот вопрос, но Нефёдкин осадил его вопросом: «Твой самогон?». Получив утвердительный ответ, принялся дегустировать. Потом произнес: «Напиток что надо!». И стал настойчиво предлагать «гостям».

И те не устояли. Но сначала заставили старосту выпить целую рюмку, не забыли полицаев и гармониста. Себе же наливали понемножку. Приложились они к рюмке и раз, и второй, сначала все вытирая рюмку. Потом перестали делать это, а дозу увеличивали.

Вскоре опустевшая посудина была торжественно возвращена ее владельцу, стоявшему в сторонке. Получив драгоценный кувшин, дед Степан, стуча деревяшкой о пол, поспешил быстрее оставить душную хату.

Танцы продолжались. Да так, что хата ходила ходуном. Немцы и те пошли в круг, ремни и прочую амуницию они сняли еще раньше, устроив их на окошко возле гармониста и под присмотр старосты. А сейчас сняли и мундиры, намереваясь устроить их там же. Надо было только чуть-чуть передвинуться на скамейке гармонисту. Он привстал, на какой-то момент приостановив музыку.

Вдруг дверь хаты распахнулась настежь и раздалось властное: «Всем ни с места. Руки вверх. Хэндэ хох»…

Дюжие хлопцы в один миг скрутили немцев и, не трогая больше никого, нырнули в метель.

Хата бабы Марфы вмиг опустела. И стало в ней тихо-тихо, только слышно было, как сильнее стала завывать вьюга, заметая следы. И что-то недоброе чувствовалось в этом ее завывании, сквозь которое в старушечью голову чем-то тяжелым вколачивалось услышанное сквозь сон это страшное немецкое «хэндэ хох».

Что все это значило бы? Откуда эти люди, так бесцеремонно ворвавшиеся в ее хату? Сон не шел, а на душе становилось все тревожнее…

Полковник в отставке Павел Ерошенко

(Продолжение следует.)


Кадры по-прежнему решают всё...
Как ефрейтор вермахта стал Героем Советского Союза
Архив выпусков